Сразу же мой доклад: так и так, пролетел “петушок” – попробуй, догадайся, что это значит. И можно “курить”. Но не более пятнадцати минут – эта “скоростная”. С ней он ни разу не проходил в спальню. Говорят, есть женщины, любящие всякую экзотику: подоконники, столы, кресла (даже люстры!), или просто притолоки. Или же он ведет с ней на кухне высокоумные разговоры? – она ведь как-никак переводчица. Тогда почему так быстро разговоры те заканчиваются? Дольше пятнадцати минут она у него никогда не задерживалась. И забегает исключительно после работы или иногда в обеденный перерыв, и тоже на полчасика. Неужто просто кофе попить? Или у них там прямо с порога: скорей! скорей! сама! сама! – и прямо в прихожей, прижав ее к дверному косяку. Впрочем, про него и не такое рассказывают... А с другой стороны, если она, в самом деле “наша”, то что ей тратить на него лишнее время, если она так же на работе.
Когда закончила доклад и уже хотела было расслабиться минут на пятнадцать и перекурить, и уже спрятала микрофон под локон, будто бы случайно выбившийся из-под шапки, вдруг подошла какая-то старуха. “Что, дочка, бормочешь? Болит, что ли, где? А то я лечу. Нет? А то я смотрю... Молитвы, думаю, читает, что ли?” – и ушла, так же в темноте исчезла, как и появилась.
Удивительный у нас народ. Даже сейчас всем есть до всех дело. Хотя... нет на свете ничего случайного. Раз пришлось работать рядом с цыганками, что торговали губной помадой – так подбежала какая-то девчонка и с ходу: почём продаёте? Чего? Как чего – помаду! Да ничего тут не продают... А что тогда бормочете? Как оказалось потом –“наша” была. На выручку пришла. Но такие проколы случались поначалу. Разок даже пришлось уходить проходными дворами, вывернув в каком-то подъезде пальто наизнанку, – там оно другого цвета и покроя... Теперь есть опыт, и можно, оказывается, говорить в микрофон, не открывая рта. Ну, или почти не открывая. И все-таки старуха заметила. А не из “наших” ли она? Да нет, не наша. Пошла вон к помойке, тут самая богатая помойка в городе. Тузы живут. Бомжи называют ее –“Тысяча мелочей”. А всё-таки старуха странная какая-то...
Да, воистину странная, непонятная, отчасти даже страшная в своей непонятности метаморфоза произошла, можно сказать, прямо на глазах. В детстве Тане пришлось посещать литературную студию при ДК железнодорожников. Студию вел член Союза Писателей (он подчеркивал это), человек, способный часами с умным видом рассуждать обо всём на свете (“обзирать”), но как оказалось, сам-то написавший за жизнь всего две тонюсенькие книжечки чего-то такого непонятного и несущественного, и главное – ни о чем. О погоде и природе за окном. Но у них в студии в то время его боготворили. Все они писали тогда стихи и видели себя в будущем великими поэтами. И был среди них один, сын уборщицы и, помнится, сцепщика, который сочинял романы. Это в пятнадцать-то лет! Про руководителя студии он имел наглость сказать, что тот, мол, не настолько умён, чтобы выражать мысли просто, вот поэтому, дескать, и излишне витийствует... Конечно, над ним потешались все кому не лень, особенно отрывался руководитель, когда ему эти слова передали. Уж какие едкие он отпускал шпильки – аж до сих пор вспоминать приятно... А тот дурачина был до того прост, что не понимал, что руководитель над ним смеётся и принимал, кажется, его иронию за похвалу.
После окончания школы ребята почти все поступили в университет на журфак. Стихи стихами, оправдывались, а специальность нужна. И только тот придурок, как ни давил его Фердыщенко, бывший уже тогда литературным начальником, поступил с пятого, что ли, раза во ВГИК. От которого вскоре, как говорили, стал плеваться, но который все-таки закончил – “корочек ради”. Фердыщенко плотно перекрыл ему кислород тут у нас, так он в Москве каким-то способом проломил. И вот он, извольте убедиться, – признанный и известный (в одном издании обозвали его “стрелой в колчане Божьем”!), живет на родине, а не пресмыкается в Москве, что немногие сильные могут себе позволить, живет как хочет, в огромной квартире, пишет сценарии, ведет телепередачи, между делом книжки издает по всей стране и еще занимается черт знает чем; премий и званий у него, как сам выразился в каком-то интервью, – как у собаки блох. Должно, должно быть у него с налогами что-нибудь... А тот руководитель студии, который издевался когда-то над ним, недавно бесславно тихонько умер чуть ли не под забором, и хоронить его пришлось в складчину, в целлофановом мешке.
Так неужто прав был этот придурок, когда утверждал, еще в отрочестве, что главное в жизни – акт действия, а не рассуждения о нём, и что жизнь превыше смысла. Да, уже тогда он высказывал мысли, которые оказались настолько же верны, насколько тогда были неприятны. Например, что профессионала ремесло должно кормить. А если перо или кисть не кормит художника, значит перед нами любитель. Она тогда возмущалась, вместе со всеми, она думала, и тогда, и сейчас, что главное в другом... (и далее пара-тройка цитат о высоком предназначении и служении). Он же говорил, что к сорока годам, если ты талант, у тебя должно быть имя, слава, ученики, положение, хотя бы в узком кругу, деньги. Неужто всё-таки он оказался прав?.. А про Учителя сказал как-то: если такой умный, то почему такой бедный? Но ведь сам-то он до сих пор набитый дурак! Он не прочитал и десятой доли тех умных книг, которые прочитала она. Все интеллигентные люди в один голос говорят, что он хам и грубиян. Он занимается пиаром, он контактирует с ворами и мафией, с олигархами пьет водку, он пишет непотребщину и похабщину. Он считает, что важно в жизни то, что нужно! Он делает еще кучу всяких вещей, в основном глупых и вопиющих (Татьяна уверена, что и доходы утаивает от налоговиков), которые никто из нормальных интеллигентных людей делать не стал бы никогда. Но странное дело – у него получается всё! Неужто в самом деле – талант?! И неужто талант – не пропьешь?! Но ведь всё вышеназванное неминуемо погубит талант...
А с другой стороны, разве не тем же самым занимаются уважаемые Никита Михалков, Святослав Растропович и Марк Захаров? Разве не продают и они свое “имя”? А если взять историю, то давно известно, что Тургенев был резидентом в Европе в чине генерала, а Горький хранил на Капри партийную кассу. Хемингуэй был полковником МГБ, и Нобелевку ему “сделали” наши спецслужбы в обмен на вывод части советских подлодок с Кубы. Были ангажированы и Андре Жид, и Кнут Гамсун – один коммунистами, другой фашистами. А Ершов, Державин, Салтыков-Щедрин? Тот же Дефо, начальник королевской тайной полиции?..
Да, в этом мире за “имя” платят. Вот только не всем. Ему, за кем приходится следить, платят. И платят хорошо. А тебе, дорогая Таня, платят копейки за то, что ты кропаешь свои “культурные” статейки в уродскую газетёнку (про “спецоплату” не будем, тоже слезы), про убогих людишек, называющих себя “совестью нации”, “цветом нации” и еще черт знает кем. Которые в массе своей просто ничтожные пешки в безжалостной этой чужой игре без правил. Потому что никуда и ни на что негодные. Ничего не умеющие делать, кроме как плести пустопорожние разговоры на кухнях. Всё у них тары да бары про пустые амбары. Она вспомнила одну женщину, которая сказала как-то: “Мы люди интеллигентные”, – таким тоном, как если б хотела сказать: мы люди бедные.
Когда-то лорд Черчилль выразился в присутствии королевы по поводу того, что всё, дескать, на свете продаётся и покупается. “Выходит, и я, по-вашему, имею цену?” – “Конечно, ваше величество”. – “Интересно, и какова же моя цена?” – поджала губы Елизавета. – “Два миллиона фунтов стерлингов, ваше величество”. – “Что, так мало?” – “Вот видите, вы уже стали торговаться...”
Всё, всё, брюнетка от “объекта” уже выходит. Быстренько ж они... отстрелялись. Впрочем, как всегда. И сменщица вон уже нарисовалась в соседней арке, делает знак рукой. Всё, домой, домой! Отогреться чаем с малиновым вареньем, которым недавно угостила одна старая и мудрая актриса, которая сказала: “Главное в жизни – сотворить себе остров!” – покормить дочь, – сама-то она ложку держать не в состоянии, – да написать колонку в послезавтрашнюю газету о... о чем там? – ах да, об авангардном искусстве и о его влиянии на умы прогрессивной интеллигенции. Стоп, стоп, а кто это подъехал? Машина уж больно знакомая... Неужто? Да никак губернатор пожаловал?! А в другой машине с ним твое начальство, Таня: из передней двери вылезает начальник налоговой полиции, из задней – пузатый редактор. Однако! Это называется: у богатых свои причуды. Хотя... скоро ж выборы...
А кто это там, у контейнеров? Тоже вроде знакомый. Ржаво-седая борода, затёртый беретик, да плащик, которому сносу, видно, не будет. Да это ж папашка твоей дочери, – иль не узнала своего гения? Богатым будет... Ах, Иван Иванович, бутылочки собирать изволите возле домов “новых русских”. А как же ваше презрение к ним? Коз-зёл! Всю жизнь, сука бездарная, поломал. Даже ребенка нормального сделать не смог – руки-ноги скрючены, и до сих пор ещё есть самостоятельно не научилась. Подшивал бы лучше валенки, ублюдок немецко-фашистский.
– Алло, алло, я – Счастливчик, букет передан.
– Спасибо, Счастливчик, букет получен.
Ну, всё, пост сдан, теперь – домой. На свой остров... Хм, он, видите ли, не продаётся. А тебя кто-нибудь когда-нибудь покупал, Йоган?
